Медная логика слов,
Мелочь, бренчащая в пальцах.
Невелико их число,
Невелика им цена –
Туго натянутый слог –
На стихотворные пяльцы –
Вдруг ощутил свой улов:
Блёклые контуры дна,
Бледные контуры дня,
Греческий профиль соборов,
Тайные мысли богов
И приближенье зимы…
Всё это губит меня
Переплетеньем узоров,
Холодом медных слогов,
Взятых намедни взаймы.
Нет Знаменской и Греческой церквей,
Скульптура Трубецкого
Увезена от любопытных глаз,
Зато теперь subway,
Квартал-загадка новый
Забором скрыт от нас.
Не выпросишь у времени назад
Ни книги, ни картины,
Ни пепел, ни растерзанный металл,
Ни здания фасад,
Печальный и старинный,
Не угодивший тем, где он стоял…
Города без соборов,
Деревни без пашен,
Руки свай без чугунных мостов,
Скрипы сосен без бора,
Бескрупные каши
И хвосты, как всегда, без ослов –
Это странная явь,
Это смысл сбережений,
Нерастраченных некогда рифм,
Непролитая кровь
Трансцендентных сражений
За навеки покинутый Рим…
Ни китов голоса,
Ни подводные гроты
Не вернут ощущение сна.
И всего три часа
До вчерашней субботы:
Без соборов, без неба, без дна…
Сплети мне рубашку из листьев крапивы:
Я страшно устал от своих превращений.
Порывы писать, как ненастья порывы,
Как дикие крылья – предвестья крушенья
Всего, что так близко, тепло и понятно.
Растёт ощущение смутной тревоги.
На белых руках потемневшие пятна –
От прежних рубашек остались ожоги.
Все спят. Температура спала.
Бреду на кухню, пилигрим.
На улице так снега мало,
Словно на небе кризис с ним.
Как будто выдают по пачке,
И только серый, городской.
Махнуть бы в лес, тряхнуть заначку –
С деревьев лёгкий белый рой.
И он роился бы, искрился
И на ресницах оседал,
Чтоб мир на время изменился,
Чтоб он неузнаваем стал.
На этом снежном карнавале
Деревья – в белых масках крон,
Там мы бы заново узнали
Друг друга, белок и ворон.
Звезда упала. Я видел первым.
Разверзлись недра, дымились жерла,
И, как рукой, всё бесшумно стёрла
Ночь.
Прошли волхвы, понукая мулов,
Во след с востока пески задуло.
Их голоса отдавались гулом
В ночь.
Потом убили младенцев многих.
С небес спокойно взирали боги,
И засевала быльём дороги
Ночь.
Быльё взошло, забивая веру,
Закрылись жерла, но пахнет серой,
И пусто смотрят миллионеры
В ночь.
Раскаты грома, круги салюта,
Сопит младенец, текут минуты…
Ещё не знает всего маршрута
В ночь.
Кольд-крем уже не нужен от
Погодных перепадов.
Снег опадает и течёт
По старому фасаду,
Как по уставшему лицу,
Не смыв его гримасу,
И по железному крестцу
«Победы»-тарантаса.
И бурой мякотью скользит,
Как давленая груша,
Когда-то белый кристаллит.
Деревья смотрят в лужу,
Не узнавая в мутной рже
Свой тёмно-серый профиль.
Ведь это не зима уже...
Молочно-бурый кофе…
Учусь считать года неделями –
Особый счёт.
И что бы мы сейчас ни делали –
Она растёт.
И на УЗИ почти не вертится,
Спокойный плод,
И хоть пока не очень верится –
Она живёт.
Их стало двое. Вместе с кошкой
Теперь три пары женских глаз
За мной следят. Я понемножку
Стал разбираться в сосках, ложках,
В намёках булькающих фраз.
И мысль, что я уже стал папой,
Не взмыла в небо, не парит.
Она, к девчушке косолапой
В кроватку юркнув тихой сапой,
Лежит, любуется, не спит.
Молодой, тороплив ещё и горяч –
Весна всегда начинается словом «грач»,
А любовь заканчивается «прости».
Великий поэт – минут без пяти.
Стихи начинаются с тридцати.
У ребёнка кашель сегодня, завтра понос,
На работе самый карьерный рост.
А то вон коллега – смотри, ловкач.
Да и понял уже, что не в тему грач…
Но пока не ко времени, не кстати пока.
Стихи начинаются с сорока.
Машина, работа, машина, Крит.
Маячит в будущем простатит,
А всё никак не дойти до врача.
И что-то там было насчёт грача…
Чужие блоги в чужой сети.
Стихи, вероятно, к пятидесяти.
На работу прийти, как всегда, в обед.
Страшная мысль: скоро и вправду дед.
Купил книгу стихов – Пỳгач или Пугáч…
А ведь сам был юн, тороплив, горяч.
Если бы не ветер в горсти, не грач,
Был бы теперь поэт.
Собираю обертки Даниссимо
И чеки из супермаркета.
Скоро это превратится в зависимость:
Хуже алкоголя и мата.
И ведь вроде Перек[1] предсказывал
Такое развитие быта:
Надышавшись духа заразного,
Превращаюсь я в эпифита:
Безразличен отныне к миру я,
Мне бы почвы да перегноя.
Люди не живут, а фланируют,
Наживают всё наживное.
Я с Толстым не согласен никак. А вы?
Современная жизнь – пробирка.
Люди счастливы одинаково,
И несчастливы под копирку.
[1] Повесть Жоржа Перека «Вещи» (1965).
И в этот лес пришла пора
Пилить стволы в два-три обхвата.
Деревьев липкая кора
Уже бугриста, узловата,
Мельчайших трещинок полна,
Жучков, любительских подсочек…
Долбит невидимый желна,
Как будто ставит многоточье.
А за рекой колокола
И сёл притихшие околицы.
Смерть здесь давно уже жила,
Но до поры считала кольца.
Латунь заката, медь Петра,
Чугун решёток и оград,
И деревянное вчера
То тут, то там ласкает взгляд.
Угрюмость бронзовых царей
И золотой кораблик-шпиль.
И каменных монастырей
От взглядов скрывшаяся быль.
Небес нечастый лазурит,
Улыбок воск, мостов металл,
Соборов мрамор и гранит,
Львов белый гипсовый оскал.
Зимы потёртый мельхиор,
Хрустальный тоненький ледок.
И непонятный до сих пор
О чём-то с кем-то диалог.
Что там, по ту сторону снега?
Всё тот же вопрос.
Быть может, поэтому рвёмся в Египет,
Навстречу Исходу?
Продлить ощущение бега,
Полёта стрекоз,
Когда кубок выпит
И выброшен в сточную воду.
Что там, за дождями? За мутной,
Чужой пеленой?
Не контур ли там продолжения смысла?
Не шёпот ли странный?
Нельзя ли проведать попутно,
Мизерной ценой,
Смешав чудотворные числа
И дальние страны?
Зайти как-нибудь на обратном –
С работы – пути.
В Казанский, на свечи взглянуть, на иконы…
На чью-то молитву.
Себя осенить троекратно
И в вялой горсти
Почувствовать влагу циклона
И холод, пролитый
На нас неспроста, выдыхаем
Свою благодать.
Вдыхаем чужую, с чужими парами,
С микробами духа.
Что там, по ту сторону Рая?
Хотелось бы знать…
Что там: за морями, лесами, горами?
Неужто старуха?
Рано темнеет. Дня жалко
На пыль, на полки, на книги на полках,
Им – вечер.
Вороной картавит гадалка –
Видишь, всё небо в осколках:
Смерчи.
В космосе плавают вещи -
Рубанки, надфили, сверла, дрели -
ящик.
Влажная паутина трещин,
упала с неба, висит на ели
спящей.
Хоть бы коллайдер… Да что там!
Куда уж быстрее им, старым частицам -
Атомам лени.
Грипп отпустил, но в бронхах мокрота.
Лечиться иль не лечиться -
К Фене…
Понадеяться на вечный авось,
На пыль, на полки, на книги на полках,
На слоги.
На то, что не всё во Вселенной врозь,
Хотя всё без толку,
Но жгут же боги
Звёзды и льют молоко на Млечный путь,
Чтоб не блуждать в прострации.
Страшный locus…
Рано темнеет. Уснуть или не уснуть?
Вот в чём вопрос, мой Горацио,
Вот в чём фокус…
Мы – бурный поток,
На дне которого ил
Вчерашних идей.
Пальма желтеет,
Смотрит на снег за окном –
Белый цвет смерти…
Он не порхает – липнет к лицам,
Как рой беззвучных комаров,
Он ищет, где бы приземлиться,
Он заползти всегда готов
За ворот, в тёплые подмышки,
Проникнуть в самое нутро
И делать там свои делишки.
Всё так задумано хитро,
Что раскусить его проблема:
Личину запросто сменив,
То лирику подкинет тему,
То улыбнётся в объектив,
То вьётся по ветру метелью,
То серебрится, как звезда, -
Такой, каким бы мы хотели
Его запомнить навсегда.
Нет праведников, ведающих, как.
Уверенных – куда.
Где писано. Что значит каждый знак
И как течёт вода
По вековым артериям судьбы.
Нет праведников. Только господа
И их беспрекословные рабы.
Последняя строчка становится первой,
А ты себя мыслишь богиней Минервой
И мне потакаешь.
И заново холст покупаешь и кисти,
К стеклу прилепляешь осенние листья,
Ты просто не знаешь,
Что это такое – призвание к звукам…
Не к мыслям, а именно к шорохам, стукам,
К шагам без ответа.
От них остаются лишь ноты и числа,
И первая строчка обмякла, провисла
Над пропастью лета.
Мы просто милые шуты
На празднике царя Гороха.
Да, да, мой друг, увы, и ты
Комедианствуешь неплохо.
Зачем-то давишь полный газ,
По встречке обгоняя осень.
Как будто это что-то даст –
Другие начертанья сосен,
Другие письма в пустоту,
Что мы с тобой зовем стихами.
Другую, может, немоту,
Судьбу с другими потрохами…
Твой камень – сердолик, а мой – агат.
Но мы с тобой – даст небо – неразлучны.
Прожить бы так хотя бы пятьдесят,
Чтоб дождь шумел и солнце жгло беззвучно,
Чтоб дети превращались в детвору,
Из школы приносили что попало:
Оценки, шишки, новую игру,
Обломки старой… Чтоб всего навалом.
Чтобы не думать, в чём ты виноват,
Едва остыв от ссоры и от крика,
А просто знать, что бледный твой агат
Без тёмного не может сердолика.
Встаю с утра, глотаю «Арбидол»,
Обратно лечь желанье нестерпимо.
Но я твержу себе: давай! Пошёл! Пошёл!
Движеньями сома или налима
Перемещаю тело в коридор,
И сомья слизь течёт ручьём из носа.
На голове не про-, а перебор:
Не сноп пшеницы, а росточки проса.
И зеркало не скажет: «Ты милей
Хотя бы Грасса в кепке и с усами!»
И я ползу за тысячу рублей
Туда, где тенорами и басами
Склоняют как попало падежи…
А Грассу уже восемьдесят с гаком!
Собачьих лет минует рубежи
И выглядит на семьдесят, собака.
Вот мне бы так – легко слагать тома
Про жизнь собачью, выглядя моложе!
Заманчиво, заманчиво весьма…
Плести сюжеты, чтоб мороз по коже
Не у меня – у тех, кто дочитал
Хотя бы до трехтысячной страницы.
Эх, зеркало, печален твой овал.
Такое может, разве что, присниться…
Что за рёв, как будто лев
Ходит-бродит, не поев,
Так ужасно кто-то воет!
Может, это зубы ноют
У медведя в ранний час?
Я разочарую вас:
Это маленький Володя
Надевать не хочет боди,
И носочки, и штаны
Ненавистны, не нужны!
И рубашечка на кнопке,
Да и памперсы на попке
Всё усиливает плач.
Не зубной, замечу, врач,
Не таблетки и не капли
Вызывают крик и сопли.
Просто Вова Иванов
Хочет бегать без штанов!
Почему у нашей Тони
Щёки красные как розы?
Потому что наша Тоня
Только что пришла с мороза.
И как красный мухомор
Щёки красные с тех пор.
Полчаса она гуляла
И мороз ей был не страшен,
Белым снежным одеялом
Укрывала куклу Машу.
И как красный мухомор
Щёки красные с тех пор.
Во дворе собачка мило
Грызла с наслажденьем кости
Наша Тоня пригласила
милую собачку в гости.
И как красный мухомор
Щёки красные с тех пор.
А теперь в квартире тёплой,
Занята делами Тоня:
Дышит изнутри на стёкла -
Забралась на подоконник.
И рисует пальцем ловко
Очень крупную морковку.
Я качу по аллее коляску, в которой
Едет дочка. Ей десять. Одиннадцатый.
Не раздвинуть мне разного возраста шторы,
Не увидеть воочию это «а-и-а-ы!» -
То ли трамвай прошёл, бряцая железом,
То ли ворона упала с бесснежной ветки во мрак…
Я качу по аллее коляску. Гадать бесполезно.
Я вижу иные вещи. Я, видно, старею так.
Взяв у бога в кредит
Мягкий твидовый снег –
От зимы пальтецо,
Петербургский на вид,
Петроградский навек,
С ленинградским кольцом.
Всё от бога, а он
Кредитор еще тот:
Не упустит барыш.
Петропавловский звон
В тишине между нот,
В пустоте между крыш.
Днем и ночью кутит,
Наплевав на калек
И прослыв подлецом,
Петербургский на вид,
Петроградский навек,
С ленинградским кольцом.
Всё от бога, а он
Не прощает долгов,
Предъявляет счета.
И проценты времен –
Это сотни голов
Городского скота.
Но костюмчик сидит.
Бог не требует чек
И не просит безнал.
Петербургский на вид,
Петроградский навек,
Ленинградский закал.
Жаль, всем удаётся по разу нам,
Не больше, по жизни пройти
Нам кажется это несказанным,
Почти несказанным, почти…
Как бусы на нитку нанизаны
События, люди, места.
И всё, что у Блока написано,
Мы перепоём не читав.
Мы всё это выразим заново,
Начертим на мокром песке.
Чтоб кто-то прочёл несказанное,
Несказанное никем.
С совятами шапочка стала мала,
Ребёнок растёт не по дням.
С утра погуляла, в коляске спала,
Теперь она держит коня
За заднюю левую ногу, за хвост:
Всё дети схватить норовят.
А мы не без гордости меряем рост
И ищем ей новых совят.
Лишь кошка ревнует, ей этот божок
Скорей непонятен, чем мил.
Никто не положит теперь творожок,
Хозяин «Катсан» не купил.
Хозяин, и муж, и отец заодно
С утра бороздит интернет.
Качаясь, к нам тополь косится в окно,
Как выпивший добрый сосед.
Фонари габаритов, как тысячи красных сигналов:
Змеевидная пробка, удушливый, пёстрый питон.
Одинокий рябинник стрекочет негромко и вяло:
Не на шутку напуган присутствием банды ворон.
Петербургское утро, привычное, в общем и целом,
Но нет-нет да накатят тоска, раздражение, злость.
Оттого, что апрель, а не видно ни сакуры в белом,
ни лозы виноградной, молчу про янтарную гроздь.
Шевельнулся питон, завращалась резина под брюхом.
Он, утробно урча, вдруг пополз, и не видно хвоста.
Месяц гомону улиц подставил прозрачное ухо,
Позабыв, что его одолела давно глухота.
Слабый кофе, почти что помои,
Да и то – снизошли доктора.
И не лезет мне в душу Камоэнс,
А в желудок – овсянка с утра.
Вот и яблоко вроде натёрто,
(по совету коллеги: «Натри!»)
И овсянка хорошего сорта –
Финовспром, с отрубями внутри.
Но какое-то в этом бесплодье,
Импотенция вкуса. И взгляд
В окружившем его половодье
Отрицательный ищет заряд.
Кленовые листья на белой площадке,
На матовом фоне пестреют остатки,
Как будто зима, а не майские лужи –
Кленовые листья оборванно кружат.
Кленовые листья пожухли, опали.
Кленовые листья продулись в финале.
Я чередую острова
И улицы,
То полуночный козодой,
То галка.
Последний тополь во дворе
Сутулится,
Ни шатко движется весна,
Ни валко.
Скрипят – не смазаны давно –
Уключины,
И реки тянут рукава
К озёрам.
Все берега и острова
Изучены,
И остается только быть
Позёром.
Хотя и позы все уже
Расхватаны,
Шута, слепца и гордеца -
Повыбрали.
Одни гордятся, как всегда,
Заплатами,
Другие – соболями,
Выдрами.
А я горжусь прилётом птиц
Из Африки,
Из-за далёких океанов
Вешние
Перелетают континенты
Зяблики
И будто бусы на деревья
Вешают.
Пасха прошла как-то тихо, спокойно, бесцельно,
Уток стрелял на безлюдных весенних заводях,
Но не убил ни одной, и дело отнюдь не в заповедях, -
Просто промазал. Немного побыл отдельно
От куличей, жирногубых: «Воскрес! Воистину!»
Словно мы все обручились какой-то тайной.
Я же хотел бы, чтоб этот ковчег случайный
Прочь отвалил и оставил меня на пристани…
Тебя не пронимает это,
Тебя не будоражит то,
И только видимость поэта
Фланирует в твоем пальто,
Кряхтит: «Остановись, мгновенье!»
С утра до вечера брюзжит
И, прикрываясь вдохновеньем,
Ничем уже не дорожит.
Жили коротко, долго потом доживали.
Г. Гампер
Мы коротко живём, мы долго существуем,
Под планов неулыбчивым конвоем,
Наш сад, увы, почти неузнаваем,
Он коротко цветёт, мы в основном копаем,
Мы русла рек упорно, молча роем,
В душе своей заранее ликуя,
Но реки не текут. Убиты зноем.
Мы заняты. Мы этого не знаем,
На лепестках трехчастных не гадаем,
Кому водить, кому же быть изгоем,
И эти роли мы не чередуем…
Камни, покрытые мхом, это мы в самом деле.
Мелочь пейзажа, кому-то ведь радует глаз.
Были бы листьями, может, давно б облетели,
Были б водой, протекли, прожурчали за час.
Мы же лежим, обрастаем и словом, и делом,
Мох говорит на понятных ему языках.
Были б стихами, и писаны были бы мелом,
Если не вилами в чьих-то умелых руках.
Грея на солнце гадюку, шершавую кожей,
Знаем, что время стоит, как в запруде вода.
Были б детьми, мы на ангелов были б похожи.
Лёгкое сходство. Исчезло б потом без следа.
Воробей – он не вор, просто он, попрыгун, веселится.
Ведь и имя его – от старинного «ворк», посмотри:
Ворковал, запряженный богиней любви в колесницу1,
Ворковал, когда черт его братьев считал до зари2.
В его честь были названы пёстрые чудо-колибри3.
Они пьют хоботком сладкий южный цветочный нектар.
Что в них общего – глянь. Разве некое сходство калибра.
Может, в целом похожи москит и подвальный комар.
И под крышей домов своё гнёздышко тихо устроив,
Он за всем наблюдает, оценку не дав ничему,
На лошадке въезжая в прохладную сонную Трою
И Москву озирая в клубящемся едком дыму.
В его щебете лёгком не смыслим мы все ни бельмеса.
Разве путные мысли столь маленькой птахе придут?
Понимала одна, если люди не врут, поэтесса…
Но опять же поправлюсь, увы – если люди не врут.
[1] В стихотворении «Гимн Афродите» Сапфо изображает колесницу Афродиты, запряженную воробьями.
[2] В «воробьиную ночь», по преданию, черт пересчитывал воробьев, отбирая тех, кто продолжит размножаться, а остальных отправляя в пекло.
Крохо-боры,
Мини-бары,
Буры слов
Уходят в мозг.
Беры в логах,
Капибары
Спят в логинах,
Спрятав нос.
Крохоборы
Прячут строки,
Ритм в карман,
И стих – в рукав…
Мини-бары
Прячут стоки,
Алко-стоки
Всех канав.
Беры ничего не прячут,
Спят в логинах капибар…
Буры снов
Мозги карячат,
И оттуда валит пар.
Гиго-хваты,
Макси-домы,
Кто-то матом,
Кто-то ломом,
Кто-то просто рот набив.
Город-призрак,
Тень Содома.
И Гоморры негатив.
Я агукаю больше, чем дочка,
Призывая её к диалогу.
Крохотуля. Такого росточка,
А уже говорит понемногу,
Комбинируя всё, что придется:
От мяуканья кошки до хрюка.
Эта смесь у нас песней зовётся.
Жаль, что мне не понять в ней ни звука.
Так мы с ней в разговоры играем,
Если выспались мы и поели.
А ведь я никогда не узнаю,
Что мы с ней обсудить не успели.
Всё новодел и новострой,
Лишь ели помнят шаг поэта
И лип не поредевший строй
В аллее Керн. И Сороть где-то
В лугах к Тригорскому бежит.
Он был здесь в ссылке и на воле.
Стих в жарком воздухе дрожит
И миражом висит над полем.
А приезжал ли он сюда,
Писал ли письма, жёг ли свечи?
Лишь ели, липы и вода
Хранят в себе с поэтом встречи.
Весь мой багаж – привычка к чаю,
Письмо, полученное в марте, -
Из тех краёв, что нет на карте, -
Зачем-то сам их помечаю,
Чтоб было где воспрянуть духом,
Кому писать – чтоб было тоже.
Ведь не блондинке же, о боже,
Не старику же со старухой,
Не молодым, залившим зенки
Сивухой быстрого прогресса...
Писать себе. Ради процесса -
Доить себя, и в чай лить пенки.
На озере вечер,
Скопа берега облетает,
Как чайка, белеет,
Разнясь с ней манерой летать,
Порывистый ветер
Лысух в тростники загоняет,
И всё холоднее...
Так август – пора холодать.
Пора бить бекасов
На влажных заросших низинах,
Хрустя отворотом
Резиновых новых сапог,
Пора есть припасы –
От женщин – в плетёных корзинах:
На целую роту
Они наготовили впрок.
Простейшие вещи,
Казалось бы, рябь, полнолунье,
Дорожка по ряби
Блестящим лежит полотном,
Таинственно плещет
Вода, эта вечная лгунья,
То кажется явью,
То чайкой, то светлым пятном.
Спас медовый, чуть позже яблочный,
Очищаться и жить пора,
А над городом хмуро, облачно,
Льёт по-прежнему из ведра.
Мы какие-то малохольные,
Хоть и Господу – господа.
Выбираем стихи окольные,
Не ведущие никуда.
В Пост поститься, не в Пост – куражиться,
Было свойственно старине –
Пока судный зал не покажется,
Пока всё не сгинет в огне,
Пока отзвуки колокольные
Не спугнут последних ворон...
Выбираем стихи окольные,
Пародируем этот звон.
Язык обложен и коричнев –
От кофе и от табака.
И в почках северно-столичных
Полно кислотного песка,
В душе уверенность невежды,
В мозгах – окрошка из цитат,
И под изменчивой одеждой
Всё то же сердце – в двести ватт.
Повсюду смена поколений,
Нет места больше старикам.
Лишённые мозгов и тени,
Живущие наверняка
Спешат занять своё пространство –
От этого не по себе.
Блат, воровство, разврат и пьянство.
И крыша в виде ФСБ.
Вот теремок – в любую сказку!
А тут медведь на крышу влез…
Да вы все помните развязку –
Дом рухнул. Пыли до небес.
Савве Ямщикову
Бог даст по максимуму боли,
Сказал великий реставратор.
Он знает, выдержишь доколи,
Он знает, где начнётся тартар,
Он по тебе отмерил камень –
Всем однополюсный вершинам –
Чтобы ты делал всё руками
Легко доступное машинам.
И путеводный твой клубочек
Отныне Google или yahoo.
Игра в соединенье точек,
Уход от боли и от страха.
Ты и не Авель, и не Каин -
Всего лишь тень за чашкой чая.
Из года в год свой тащишь камень,
Его уже не замечая.
В небе снег, под ногами соль,
Соль-минор Брамса, Баха, Шопена.
Убираю на антресоль
Бутсы, ролики, вновь надену
Тёплый свитер, колючий шарф -
Вязки синей, добротной – в две толстых нити.
Солнца красный холодный шар
Чуть над кронами - не в зените.
Да и летом оно не там –
Наше солнце не любит своей театральной ложи.
Достаю с антресоли хлам –
Лыжи, санки – валяться ему в прихожей.
Машины замело,
как ромовые бабы,
лопаты в магазинах
скупили впопыхах.
И мир нам всем назло
Unter dem Schnee begraben[1],
И зимняя резина,
Как розы, вся в шипах.
Так тихо, и светло,
Встаётся веселее,
За окнами рычит,
Буксует грузовик.
Деревья занесло
В единственной аллее.
И во дворе торчит
Как в детстве снеговик.
И я на этот раз
Не еду в мегамаркет,
А медленно бреду
Туда, где продают -
Хоть что-то из колбас,
На Новый год подарки,
Да и вообще еду,
Порядок и уют.
Поспите, граф, ваш Петербург уныл,
А в Петергофе высохли фонтаны.
По городу, не сняв своих бахил –
Как небо, голубых и грязно-рваных,
Гуляет сумасшествие, визжит
Повсюду тормозами, курит в душу.
Устраивает сходки, дележи
И жрёт на вид сомнительные суши.
Глумится в кабинетах над людьми
И каждый вечер празднует застолье.
Поспите, граф, хотя бы до восьми,
Нас ждёт безрыбье, скука и безволье.
Из дождя и под дождь, и на климат не спишешь никак
Это пение струй, этот голос небесного рога.
Где-то в линиях жизни таится незримый зигзаг –
неуверенный росчерк пера или что-то от Бога -
белой молнии штрих, уходящий насквозь через смех –
в пустоту пустоты, в беспредельную темень зевоты,
и сгустившихся туч на мгновение прорванный мех,
как на звере, убитом во имя забавной охоты.
Душа прострочена стихом –
Так незаметно, аккуратно…
Нестыдно будет сдать обратно,
Туда, откуда взял тайком.
Так и не понял свой размер:
Сегодня дактиль и хорей,
А завтра снова ямб. Скорей!
Бежим, пока верлибр вер!
Пока дают еще носить,
Зажми в ручонке номерок.
Ведь тот, кто носит, знай свой срок.
А тот, кто шьёт, и будет шить…
Generated: 21.05.2012 at 1:08:46 by www.e-fetisov.ru (1909 hits).