(посв. И. Бродскому)
Зимнее солнце наносит мазки акварели,
К острову правит Вергилий железный свой борт[1];
Чайки молчат, не тревожа покой Сан Микеле,
На горизонте пыхтит озабоченный порт.
Всё, отвалил vaporetto[2] от пристани шаткой,
Смех унося на Мурано, в края мастерских.
Стены раздвинулись, нас пропустили украдкой,
Ветер с залива вошел вместе с нами и стих.
Бродский? Могила? Не знают... Не видели что-то...
Только фамильные склепы и чужесть имён.
Слева покоится с миром морская пехота,
И обозначен на схемах ее легион.
Бродский. Иосиф. Находим плиту еле-еле.
Joseph. Ветвится могила зеленым кустом.
Тихо, красиво на кладбище тут, в Сан Микеле,
Так словно нет ни тогда, ни сейчас, ни потом.
Так ниоткуда с любовью... Куда? В мартопреле...
Словно у слова есть вектор, оно и ведет.
Зимнее солнце ложится в ладонь Сан Микеле,
Но неизвестно, где зимнее солнце встает.
Нет ни креста, ни лица, ни его силуэта.
Камень могильный расплеснут в траве молоком.
Странное чувство – стоять у могилы поэта:
Будто он рядом, а ты далеко-далеко...
[1] Железные фигуры Вергилия и Данте в лодке – памятник, находящийся в заливе возле острова Сан Микеле.
[2] Катер, выполняющий в Венеции функции маршрутного такси.
В палате все со сломанными пятками,
И только я со сломанным плечом.
Рука пестрит где швами, где заплатками –
От гипса, как потертым сургучом.
Здесь всё своё и всё-таки чужое,
Чужая даже правая рука.
Очнёшься вдруг, подумаешь: «Ужо я!»
Ан нет, штаны не застегнуть пока
Без посторонней всесторонней помощи.
Хирург пройдет: «Ну как? Лежи, лежи...»
И мы лежим, как порченные овощи,
И тренируем мускулы души.
А в мире между тем опоссум новый,
Науке неизвестный мелкий вид;
Зачем-то лёд залили на Дворцовой,
Но Эрмитаж пока ещё стоит.
«А Пиатровский просто трусит, баба!
Колонна может быть не упадёт.
Давайте спросим мнение прораба.
Не этого! Другого! Идиот!»
Стоял бы как и все в ворчливой пробке,
А не лежал под каплями из банки.
Суставы хрупки, начинанья робки,
А организмы как известно krank`и.
Сосед мой, Алексей свалился с крыши
И вместо пятки – полкило металла.
(Опоссум кстати клёвый, меньше мыши,
Понятно, что наука прозевала).
Так вот, решётку ставил против татей,
И сверзился, и угодил на шифер.
Теперь полгода пролежит в кровати,
Поближе пододвинув колорифер.
Во всех нас что-то есть таки смешное,
Опоссумное: мы ночные звери.
Во всех нас что-то ночью тупо ноет
И хитро смотрит в щёлку старой двери.
И мы друг другу предложив «Кетанов»,
Как девушке букет при первой встрече,
Чуть теплимся, как кладбище титанов,
Которых только время чем-то лечит.
А что припасено в его аптечке –
Какие средства, мази, порошочки...
За Васю дочка где-то ставит свечки –
В монастыре у Васи где-то дочка.
Он в ночь перед хирургами молился
(ведь тоже пятки! Только обе сразу):
Монтажник, кладка свежая, свалился.
Теперь титан и спицы по заказу.
Мне не спалось, я думал: Бог – он выше,
Он видит, как мы ничего не можем.
И маленький опоссум, меньше мыши,
Ему, быть может, чуточку дороже...
Я жарю снегирей на сковородке,
На подбородке
Жир,
И губы в соке,
Транжир
Слогов, любитель караоке –
Пустой оркестр, и непривычно гулки
Шаги маэстро в темном переулке.
Устал
И в оркестровой яме
Остались ноты.
Я их читал
Чужими голосами,
Кричал до рвоты,
Я в этом есть, мне это все знакомо…
Я тоже разделим на такты,
На лейтмотив и на пустые факты,
На голые, холодные, как кома.
Я жарю снегирей,
мне их привез знакомый
С охоты на лосей,
Он протоптал в загоне
Немало снега и пустой расклад
Исправил снегирями, в грустном тоне
заметив, что их жарят и едят.
А ты сидишь, уткнувшись носом в книжку,
И смотришь на меня как на мальчишку,
Который из рогатки голубей
Нещадно бьет, калеча птицам крылья…
Ну, не робей,
Скажи, что стали пылью
Семь нот, и семь октав для них,
И семь холмов, давящих в ребра Риму,
Семь дней и семь стихов, и семь восьмых
Всей нашей жизни, перенесшей зиму.
Так тяжело, хотя теплее дни,
Но безотрадней и темнее тоже.
И оттого что мы совсем одни,
Слова пустеют и грубеет кожа.
Бамбук мерцал чудесным светом,
Как будто был рождён не здесь,
Как будто бы не этим летом –
Сиял он и лучился весь.
Старик, срезая для работы,
Живые стебли, брёл домой.
Вдруг – плакал и смеялся кто-то? –
Нет, звон в ушах – лишь лес немой
Стоял вокруг, его старуха
Ждала его в пустынный дом…
И вдруг – опять коснулось слуха –
Бамбук: как будто что-то в нём
Просило формы, обещая
Секреты звёздные взамен.
И вот, ребенка обнимая,
Он радостно встает с колен,
Домой спешит, бормочет имя,
«Старуха, глянь! Ты где? Ты спишь?..
Мы назовем Кагуяхиме,
Принцесса Кагуя, то бишь,
Дочурку нашу, глянь какая –
Глаза и волосы – в меня…»
И на руках её качая,
Старик садится у огня…
Растет девчушка год в неделю,
И женихи не за горой.
К дворцовым стенам долетели
Слова о чудно-неземной
Девице, всякий молвит имя
И отзвук мечется в сердцах…
Но холодна Кагуяхиме,
Как горный ключ, как звездный прах.
И пропадают добровольцы,
На поиски диковин ей,
Деревья прибавляют кольца,
Их нет и нет, и нет вестей.
Незнамо где сложили кости,
Быть может, где-то и стихи…
И император катит в гости,
Точнее – даже в женихи.
Но непреклонна её воля,
И замуж не идет она.
Лишь по ночам выходит в поле
И долго смотрит, как луна
Застыла в небе перламутром,
и ликом схожи в этот миг.
Но глянь – уже щебечет утром,
И счастьем светится старик.
Но как-то раз, когда достигла
Луна предельной полноты,
Ей в душу точно впились иглы –
Когда звезда сказала «ты»,
То повторять уже не будет,
Кагуяхиме – к старикам.
У них всё плачет, всё не будит,
Рукав широкий у виска.
У изголовья порошок
Бессмертья, снежно-белый-белый
Оставив, в присланный возок
Она спешит осиротело.
Он возвращается к звезде,
Забрав с собой Кагуяхиме,
И утром слезы в бороде
Старик не прячет, кличет имя,
К чему бессмертье старикам?
Без дочки жизнь не краше гроба.
Они, оставив всё богам,
Бок о бок умирают оба.
Отдав властителю страны
Бессмертья дар, но он не хочет
Жить дольше, чем мы все вольны,
Чем нам любовь и смерть пророчат.
Что ж, в путь, и путь его далек –
К вершине снежной и суровой.
На ветер бросив порошок,
Он будто снял с себя оковы.
Легенде этой сто веков,
Гора бессмертия упрямо
Скрывает в дымке облаков
Свои секреты – Фудзи-яма.
Поздний вечер. Крики фанатов -
Радуются английской визе.
Северная Венеция – банальность,
Севернее Венеции. Другие широты.
День имеет форму сонаты:
Ты и я сойдемся в репризе,
Общей будет только тональность,
Разными – линии и пустоты.
Здания ложатся под биту.
Мы давно на этом бейсболе.
Люди ошалели от денег,
Всё другое им незнакомо.
Чтоб тебе, старуха, корыто! -
Так твоя б исполнилась воля –
Только нет нигде больше Стенек.
Пьяные фанаты Газпрома…
Я гуляю по парку, листом, потерявшим опору,
Или только пишу иероглифы «сампо» и «тиру»[1]..?
Или только смотрю, как глотает заката просфору
Ртом развесистой кроны, задав направление пиру,
дуб, не сакура, впрочем, неважно.
Важно только, что я, потеряв очертания мира,
Создаю этот новый, живой, в то же время бумажный.
Или просто пишу иероглифы «сампо» и «тиру»…
Или просто не верю ни в нашего бога, ни в Будду,
И стремлюсь долететь до конца, до предела Вселенной,
Или только живу, как и все, в ожидании чуда,
Или только боюсь, как и все, неизбежности тлена?..
Я гуляю по парку – листом, вдруг обретшим пространство,
Скоро снег, скоро лето – какое же лето без снега?
Одиночество пахнет прокуренным ветром и пьянством
И, увы, исключает саму вероятность побега.
Я куплю себе кисти, куплю себе, может быть, сёги[2].
И мы сядем играть, погрузившись в создание мира,
Не умея, не зная совсем ни ходов, ни дороги.
Веря только в родство – в иероглифы «сампо» и «тиру».
[1] Слова «сампо» (прогулка, гулять) и «тиру» (опадать (о листве)) включают в себя один и тот же иероглиф. Человек гуляет, не зная точной дороги, его несет, как лист несет ветром.
[2] Сёги – японские «мирные» шахматы, фигуры противника не съедаются, а берутся в плен.
Слепые львы, без выраженья,
Мост натянули над каналом,
И в этой позе, без движенья
Проводят дни, в канале вяло
Течет вода, почти застыла,
А Чацкий так и не приехал,
И всё, что здесь когда-то было,
Как ряской, затянуло эхом.
У дворца императора в бывшем Эдо, -
Замка, отобранного у Иэясу, -
Время к обеду.
Времени масса:
Поезд отходит в восемь – «Хикари» -
молнией выжжет посадки риса.
Креветки в кляре…
Спящая киса
Хранит покой экс-владельца Эдо
В нагорном храме в Никко,
Но я туда уже не поеду:
Довольно-таки далеко.
Там три обезьяны – три вещих слова,
И мудрость у них проста:
Не вижу, не слышу, не молвлю злого,
Руками закрыв уста.
Они стерегут лошадиный храп
И сёгуна вечный сон.
Темно-зеленый хвойный драп
Наброшен со всех сторон.
Но тает время, и несть числа
Краскам его листвы…
Не вижу, не слышу, не молвлю зла.
Но знаю о нем. Увы.
Какого цвета
Глаза у лета?
Карего, потому что сосны.
Синего, потому что реки.
Чёрного, потому что ночи.
Закончились зимы и вёсны,
Закончилось время опеки
Над тамагочи.
Какого цвета
Глаза у лета?
Красного, потому что клубника,
Зелёного, потому что луга,
Жёлтого: зверобой.
Игры теней и бликов,
После дождя дуга –
Между мной и тобой.
В ней вся палитра красок,
Все переливы цвета,
Охра, медь, бирюза.
Только не скажешь сразу,
У этого лета
Какого цвета глаза…
21.
Всем фактам в его жизни – пенс цена.
Отец его лупил, он убегал,
Мучительная юность, но она
И проложила путь на пьедестал.
Охота, драки, ночь: наук гранит,
Сквозь страх высот – к вершинам; морю дал
Он имя; горьким привкусом всех пинт
Любовь почтив, как кто-то написал.
Что почести? Был каждый вздох по той,
Что, к изумленью критиков, одним
Домашним бытом, всё отладив в нём,
Жила; в саду хозяйничала днём.
Из чудных писем, посланных ей им,
Не сохранив ни строчки. Ни одной.
Я вышел вчера в Интернет –
Купить двадцать четыре
Прелюдии одного француза,
Исполненные одним ленинградцем.
Странный макет:
Весь космос в твоей квартире,
И ты – Робинзон Крузо,
Или Пятница, если уж разобраться.
Или суббота…
я не люблю суббот:
Не знаю, чем их занять
Или как их освободить.
Робота ждет работа,
Птицу – её полет.
Человеку привычно ждать
И некуда больше ходить.
Я вышел вчера в Интернет
И сразу пошёл налево,
А нужно было бы прямо –
Было бы в два раза быстрее.
Мимо чужих комет,
Мимо чужого хлева,
Не выпив при этом ни грамма,
А зря – было бы веселее.
Я шёл на звук пианино,
Живое стаккато клавиш,
Оно мне казалось сказкой,
Рассказанной Оле Лукое.
Вечная Палестина,
И в ней ничего не исправишь
Ни Рождеством, ни Пасхой,
Ни даже самим собою.
Теперь не могу никак
Найти дорогу обратно.
Оставил десятки крох,
Да видно, их кто склевал…
Цепляюсь за каждый знак,
Ругаясь при этом матно
На паузу в смене эпох,
Которые я не застал.
И снег наполнил наши сны,
А наши души – контур ивы.
Мы ни в кого не влюблены,
Хотя вокруг все так красивы.
Мы каждый джоуль бережем,
Предчувствуя, что нет возврата.
Мы спустим их за рубежом
Потом когда-нибудь. Когда-то.
Мы всё переведем в бензин
И хоть куда-нибудь уедем,
Где нет ни наших долгих зим,
Ни опостылевших медведей.
В Евровидении мы наголову впереди прочих,
А через шесть лет жди олимпиаду в Сочи.
Мы «золотом» снова набьем себе карманы.
Надеюсь, Плющенко там будет без Билана.
Всё это выглядит как на большом базаре,
Пустое блеяние под скрипку Страдивари,
Там же торгуют перепелами и гусиным паштетом,
Литературой и неделей до лета.
Неделя до лета почти ничего не стоит
И покупать её дело уж точно пустое:
Ветер с моря, и мерзнут чьи-то запястья;
Не продается здесь лишь ощущение счастья.
Ощущение счастья – на последней майской неделе, -
Когда все уже сыты, всё уже выпили, съели,
И стало слышно, как тихо качаются ели
Еле-еле.
Посвящается Галине Гампер
Закатная туча –
Подживший ожог,
Но вечер сдирает коросту.
И снова мучит,
Сочится, жжет,
И не хватает счастья, как роста –
Достать детским взглядом
И взрослой рукой
Птичьи всполохи в кронах…
И всё-таки рядом
Боль и покой.
И нет ничего
кроме.
Как будто выпал снег:
Жасмина лепестки
Укрыли левую тропинку сада.
Хотят растаять,
Но не в силах.
Так мы в чужие сны
Порой заходим,
Но сбыться в них –
Не суждено.
Песчаный берег в скобках тростника.
На горизонте - многоточье чомг,
И запятой лысуха из воды –
Рассветный шрифт.
И крачки вертикалями броска -
За рыбой - бьют в озерный гонг,
И по воде расходятся следы,
Стекло разбив
И облака – пусть копии – а жаль…
Еще бросок – и трещин рябь.
Стрекоз голубоватый штрих,
Тростины вех...
Рассветом созданный хрусталь -
Из озера и сентября,
И непереведенный стих
На гранях всех.
Я ищу стихи в каждом трамвае,
В выпускном гуле,
Я ищу стихи везде, где бываю,
В каждом стуле.
Потрошу парки,
Ворошу гривы
Львов-стражей.
Может, в кофеварке?
Или в банке пива?
В Эрмитаже?
Я ищу стихи в морских парадах,
На карнавалах.
Где искать не надо,
Где их отроду не бывало.
Навожу мосты,
Возвожу соборы,
Рою каналы.
Линии пустоты,
Многоличье хора,
Многоголосье хорала.
Я ищу стихи в пыльной подземке,
В лжемраморных переходах.
В глазах у задумчивой чужеземки,
В шифрах, надписях, кодах…
Соединяю потоки,
Обвожу горы
Слепым взглядом.
И редкие строки
В душе под забором
Кладу рядом.
Кто твой стрелочник, стрелка? Нептун бородатый –
Тот, что русло Невы вырыл просто совковой лопатой
И теперь подпирает ростральный маяк?
Сходство есть. Но не он это, стрелка, никак.
Кто твой стрелочник, стрелка? Петровская тень?
Или летний, но все-таки северный день,
Когда жарко в штормовке и холодно – без?
Не они это, стрелка, я чувствую точно: не yes.
Кто твой стрелочник, стрелка? Без имени он, без лица,
Он напыщен собой, потому что ведь он – молодца!
В стольких странах он столько попортил корон
Своей серостью. Сущность его – легион.
Он не чувствует разницы между рублем и Рублёвым,
Между башней Пизанской и нефтепроводной трубой,
Между городом старым, красивым, - и городом новым,
Между чьей-то авоськой и собственной пухлой мошной.
Он не тигр, не лев, не акула, он не аллигатор.
Он не хищник: ведь в хищниках есть потаенная грусть.
Он тебе не хозяин, он – временный субарендатор.
Просто стрелочник. Стрелки разводит.
И пусть.
Generated: 21.05.2012 at 1:07:48 by www.e-fetisov.ru (2009 hits).