Что такое любовь? Сталагмит,
Собирающий жизнь по кристаллам,
Сантиметрам столетия мало,
В темноте этих сонных пещер…
Он растет, и навстречу, со свода
Сталактит набирает размер.
Миллиардом секунд он искрит –
Отголосок морского коралла.
Так сольется бесчисленность дней
В монолитную чудо-колонну,
Пересекшую сказочный грот.
Она держит прохладные тонны
То ли времени, то ли камней
И уже никогда не умрёт.
Или...
всё уже было,
и горы остыли,
застыли
в проемах окон
поезда цвета ржи.
Лишь на перроне уныло
Кошка, свернувшись в кокон,
Лежит.
Мы не живем пространством –
Не чувствуем горизонта.
Если бы жили –
Были
Частью полета стрекоз.
А так я впадаю в пьянство,
Цепляясь за ручку зонта,
Кляня петербургский климат
И собственный свой невроз.
Или...
Всё только роды,
Только прорезался слух –
Может, я стану мэтром?..
Филин
Считает годы,
Кукушкин пух
Разносит ветром.
Луна когда-то была
В пятнадцать раз ближе –
Бесшумно плыла,
Страшный облик...
Мёртвой планеты.
Но некому рассказать – никто не выжил.
Один лишь отклик,
Который ловят поэты,
Или...
Жизнь дала ипотеку, теперь собирает проценты,
Ничего не оставив на щедрый духовный кутёж.
Забирая идеи, мечты, ожиданья, моменты…
И никак не уменьшить, никак не отсрочить платёж.
Ей не нужен ни банк, ни ячейки, ни клятвы, ни опись –
Всё от смерти до смерти, один тут на всех договор.
Только я не припомню, откуда под ним моя подпись.
Ей ведь тысячи лет, ветер времени свиток истёр.
Но узор на пергаменте я узнаю всё же сразу,
Каждой трещиной он повторяет извилистый мозг.
И все тысячи лет составляют единую фразу,
Но прочесть эту фразу никто так пока и не смог.
И не зная условий, гарантий в руках не имея,
Кто-то лоб осеняет, младенца в купели крестит.
Кто-то строки бормочет, читает и пишет и мелет
И муку высыпает и снегом прохладным лежит.
Только всё это зря, не проникнуть в сплетение трещин.
Полагаться на случай, во всем доверяться звезде.
Нам ведь каждому путь, пусть не лучший, но личный – обещан.
И шагать по нему, а не сиднем сидеть в борозде.
А пока он ведет, и ландшафт как всегда одинаков,
Разве ветер дохнёт на другом от меня берегу…
Я всё время учусь пониманию шифров и знаков,
Но ту самую фразу понять, как и все, не могу…
Я снова коротаю дни
На озере под Белоруссией,
И нескончаемой перкуссией
Треск всей кузнечиной родни.
На озере лысухи водятся
Друг с другом и с другим зверьём,
А мы тут с китобоем пьём,
Он про экватор мне, как водится,
Рассказы травит, как он был
Грозой акул, лысухам на смех,
И огурцом, солёным наспех,
Я смерть китовью закусил.
Мне кажется, что я без киля –
Ведёт и клонит – а ведь штиль!
«До Петербурга сколько миль?»
Петрович крякнул: Сколько в милях?
Сходил в сарай за инструментом,
Сказал: «Давай, держи, приятель»,
И мы у дома указатель
Воздвигли, в принципе, моментом.
И на душе спокойней стало,
Приятно, когда ясность есть,
Пусть это просто столб и жесть,
Кусок дешёвого металла,
Но мы разметили маршрут –
Конец, начало, середина…
«А сколько тут до магазина?»
Петрович глянул – «пять минут».
Я снова коротаю дни
И удлиняю расстояния,
И в темноте всплывают здания,
Как китобойные огни.
Мы подсели на Питер, как два алкоголика,
Нас ломает вдали от его куполов.
Это странная хворь, петербургская колика,
С официальным названьем «пассивность ослов».
Снова питерский день не несет облегчения,
и с утра, поднимаясь с чугунной башкой,
я колеблюсь – и впрямь, не начать ли лечение…
не подшиться ль на юг, не махнуть ли рукой…
только знаю и сам: это дело не лечится.
Нас уже не спасти, нас уже не подшить.
Сколько глаз ни слезит, сколько сердце ни мечется,
Можно только какое-то время не пить.
Очистив день от всякого хлама и прелых листьев,
Воспоминаний о людях, глупых и склонных к корысти,
От старых тетрадей и прежних знаний очистив,
Ни о чем не скорбя,
Очистив его от книг, не раскрытых даже,
Очистив его от опыта и от стажа,
От всех, кто милее и всех, кто гаже
Тебя,
Я сожму пустоту зубами, квадратик тугой ириски,
Мы будем с тобой одни в этом недлинном списке.
Ещё томик стихов и бутылка виски.
Виски – любой.
И речи совсем не идет о пьянстве,
Просто ветер принес из далеких странствий
И оставил в нашем с тобой пространстве
Любовь.
Чувство рифмы отнюдь не важнее,
Чем возможность слагаться в слова
И потребность быть в чем-то нежнее,
Чем опавшая за ночь листва,
Чем само опадание… даже
Чем значение слова «любить»,
Чем само ощущение кражи
У вселенной способности быть.
Эйнштейн показывает мне tongue,
Или, скорее Zunge,
Как какой-нибудь панк, -
Седовласый Junge.
Знает, что всё относительно,
Ношено, невыносимо,
Знает, как неубедительна
Розовость щек без грима.
Осень на втором месяце,
Кажется, подошли воды.
По-моему, каждый тут взбесится
Относительно этой погоды!
Скорее бы материк
покрылся белым,
показывая язык
всем недозрелым,
опавшим в соседний сад
и там гниющим.
Скорее бы листопад
стал вопиющим –
чтоб не пройти мимо!
Чтобы по всем газетам!
Как ношено, невыносимо,
Невыразимо всё это…