Зимний вечер

Вечер. У вороны уши

Замерзают на ветру.

Зимний воздух губы сушит,

Тут уже не скажешь “тпр-р-у”,

Не замедлишь, не соскочишь

В снег из жизни, на лету.

Милая, чего ты хочешь?

Я тебе изобрету

То, чего не существует,

То, чего лишён я сам.

В чёрном небе снег лютует

И стегает по глазам.

Хочешь замок в южной Ницце?

Сад цветущий за окном?

Хочешь - буду райской птицей,

Щекотать тебя крылом?

Есть края... Хотя... Не слушай

Этот несусветный бред.

У ворон не мёрзнут уши,

Выпил лишнего поэт.

В кафе

Никто не расскажет тебе о тебе

И мне обо мне – никто.

Я молча доем никудышный обед,

Так и не сняв пальто.

Мне будет неловко потребовать счёт,

Как будто за чьи-то мечты.

И время в стакане уже не течёт,

И я не теку, и ты.

Никто не расспросит тебя обо мне,

Меня о тебе – никто.

Лишь тени в этом царстве теней,

А это не то, не то…

В очереди

Облака в уши –

Не слышать машины.

Толстые клуши

К восьмому марта

Летят в магазины –

Скупать Сартра!

Шучу – торты.

Их лучезарное forte,

Моё лапидарное piano…

Я уже пьяный.

В хвосте за подарком

Листаю стою Ионеско,

Его "Носорога":

Писать так смутно и ярко,

Легко и веско –

Это от Бога!

Тут надо родиться румыном

И жить в Париже.

Бегать по магазинам

Смысла больше не вижу:

Вещи все из Европы,

Скрипки – не "Страдивари",

Купить бы рога антилопы,

Убитой в честном сафари

(в немного неравной схватке) –

вешать шарфик в прихожей.

И жить в достатке!

Жизнью эстета!

Что ты, о Боже,

Скажешь на это?

Птица

Я знаю, долго будет биться

Моя привязанная птица

В твоё стекло.

Сломает клюв, порежет шею,

Но я позвать её не смею

Назад в тепло…

Ковчег

Пейзаж уныл:

Над гладью вод –

Верхушки гор.

Ковчег застыл.

Вода уйдёт –

Уйдёт простор.

Мы так близки,

Как прошлый век

И этот век,

Всё на куски –

Тебе ковчег

И мне ковчег.

Ты часть свою

Положишь в сейф,

Запрёшь на ключ,

А я запью

И лягу в дрейф

Под шорох туч.

Под шорох туч –

Как старый диск

Скребёт игла –

Давай, канючь,

Иди на риск,

Рви удила.

Последний взгляд:

Долина вод,

Вершины гор...

Так говорят –

Вода уйдёт,

Уйдёт простор.

Бог возвращает голубей,

Втыкает лук:

Не укради и не убей

Обильный тук

Для воздаяний приготовь –

Уходит ад –

Уходит, правда, и любовь...

Так говорят...

Миньон

Сначала было слово.

Потом

два слова, четырнадцать, сорок девять...

Слова стали моим домом,

а мой дом -

моя, сами знаете, что...

так что я теперь крепостной

в этом значении слова:

у каждого слова

много скрытых значений.

К примеру, любовь -

любой -

и в этом глубокий смысл

смерти...

Я шёл в тот край,

где цветёт лимон,

сам знаешь, можно не продолжать.

Лучше лавровый лист в супе,

чем ветка на голове.

И когда по ту сторону рва

они жгут костры -

кочевое племя поэтов -

старики говорят:

"Они не знают слов.

Они всегда молчат

о своём".

Их глаза говорят,

что сначала был сон,

что луна - это Бог,

наблюдающий сверху за нами.

Странные люди...

Похожи на гуннов -

или гунны похожи на них...

Впрочем, осень, и дождь

теребит очертанья.

Этот край -

я читал описания тех,

кто там был:

ну лимоны... пещеры, драконы.

Им лишь бы свистеть в пустоту,

жечь костры,

не пахать и не сеять.

Точно, гунны.

Противные рожи...

Рассвело, и пустеет долина.

Но спроси: отчего я  стою на коленях

и без слёз, и без слов

наблюдаю встающее солнце?

***

Мне кажется, душа поэта

Вселяется в тельца цикад.

Берёт их оболочку напрокат -

Бессмертие до смертного рассвета.

Бессмертие... кому оно дано?

Быть может, не поэтам, а цикадам?

Бессмертие так родственно распаду

И всё-таки распаду не равно.

Ведь ты придёшь в ночной, уснувший сад

Ладонью провести по веткам;

Любимая, скажи, зачем так редко,

Зачем фальшиво так, так невпопад?

Одна лишь ночь цикаде суждена,

Одна строка – хорошему поэту.

Она так близко, кажется ответом

И всё-таки ответу не равна.

***

Умер Карлос Клейбер. Я читал

Про него у Рихтера в июле,

И как с опозданьем на вокзал

Я врываюсь в полутёмный зал –

Покупаю диск - душе ходули.

И слежу её неровный шаг,

Как после аварий и крушений

Ей, ребёнку, хочется движений,

Хочется полёта, но – никак...

Диск не бесконечен. Темнота

Доедает звуки, допивает

Мысли, и с безумием у рта,

Всё считает ноты, дни, считает,

Сколько было пролито дождей,

Сколько снега на её ресницах,

Сколько раз она ещё приснится,

Сколько душ, вот так – без костылей

Корчатся, как раненые птицы.

Умер Карлос Клейбер. Зацвели

На его могиле анемоны,

Лютики, покрывшие все троны,

Как кораллы в море корабли.

Нет души. Засыпало песком

Своды храмов. Ветер. Непогода...

Может быть, на кладбище у входа

Она прячется под козырьком.

Может, в шутку превратившись там

В дым от табака, она не верит,

В то, что умер Клейбер, жизни мерит

И фасует ловко по телам.

Кружка чая смотрит карим глазом,

С маленьким лимоновым бельмом –

Словно бы моля покончить разом

С этим миром или с этим сном...

Взгляд

Загляни в мою душу,

Чиркни спичкой.

Ничего не нарушу

В твоих мессах.

Жаль, из слов, как из кружев

Создав птичку,

Бог не дал этой птичке

В душе места.

Может быть, в твоём взгляде

Узнав стаи,

Она в стае – не в стаде

Мелькнёт бликом.

И в глуши,

через тысячу лет, сваи

Моей старой души

Осенит криком.

Осенняя война

Война тонов. Непобедима охра -

Её шпионы в лагерь желтизны

Проникли. И безумно мокро,

И холодны

Оторванные жилистые кисти

Кленовых тел...

Где жизнь моя? Кругом лишь листья, листья...

И чёрно-бел

Бесстрастный фон,

И красные знамёна

Летят в траву.

Фантом, мираж, они не листья клёна,

Не наяву.

Кто осень здесь? Царица? Маркитантка?

Валькирия на бешеном пиру?

Зелёный наступает с фланга,

Геройствует и гибнет на ветру.

А голубой проигрывает воздух

И серому на откуп отдаёт

Алмазные осколки-звёзды

И самолёт,

Случайно зацепившийся на взлёте

За провода,

И море, и чистину на болоте –

Вода, вода...

Мелькнёт улыбка – осень: шапка лисья...

Ну надо же – как сделана под клён!

Где жизнь моя? Одни лишь листья, листья...

Со всех сторон.

Потом, когда на траурном параде

Всех в белые одежды обрядят,

Окажется, что жизнь была во взгляде

На то, как краски гаснут и горят...

***

Осень листья бросает в фонтан, как монетки,

И всё не уходит,

За октябрь цепляются голые ветки, -

Никто не знает,

Зачем прятаться в "домик" – похоже, никто не водит

И, что, может быть, хуже, - давно никто не играет.

Редкий дворник погонит – "кыш!" –

Голубей с дорожки,

Вместе с ними и бабок – "куда крошишь?!

Кроши в кухне на пол!!"

И фонтан не вернёт кленовые рожки-ножки,

Всё захапал.

Я спешу, я стремлюсь муравьём в свой заветный домик:

Всё относительно, знаешь, "водит – не водит"...

Оглянусь, а осень стоит, словно грустный комик,

И всё не уходит...

Зима

Зима. Опять не люблю поэтов.

Льют воду – она замерзает в лёд.

А может быть, вовсе и не за это –

За снег, за холод, за то, что не Новый год.

За то, что в старом – февраль несчастливо длинный,

За то, что в Риме сейчас, видит Бог, тепло,

За то, что клин в душе так и жаждет клина,

А выбьешь - дырка, не повезло.

И март нескоро, и рифмы бродят,

Да не выходит из них вино,

Любить поэтов сегодня в моде,

Но я их как-то... не суждено.

Поэт не виден, он – как цикада,

Он только слышен из-под куста.

Двух-трёх поэтов зовут плеяда,

Всего их где-то не больше ста.

Из русских – Пушкин, у немцев – Гёте,

Из итальянцев – бессмертный Дант.

Любить поэтов – кому охота?

Другое дело – взять фолиант,

Поставить в полку, намазать лаком,

Позвать соседей, пустить в глаза

Побольше пыли, им всем, собакам,

И ненавидеть поэтов за...

Generated: 21.05.2012 at 1:02:41 by www.e-fetisov.ru (2720 hits).