Дождь. Вдруг смыло остатки зимы…
Задумчивый Ной одиноко сидит у гондолы.
Тихо курит и молча читает псалмы,
Откуда-то с ветром доносятся ритмы Пиаццолы.
Только дождь. И, как брошенный бандонеон,
Я растянут во мне умирающим звуком.
И пустая гондола, и город закатный, как сон,
И тяжёлые капли с глухим ударяются стуком
Об асфальт, и отплывший ковчег
Ещё виден сквозь тёплые струи.
Он уныло дрейфует в сплетенье каналов и рек,
Дождь растрёпанный локон целует
У брюнетки, спешащей домой без зонта,
Берег пуст. Только Ной у гондолы…
Ты спроси его: «Как?» Он ответит: «Да так, суета…»
Откуда-то с ветром доносятся ритмы Пиаццолы.
Что в вечном делении жизни на ноты,
На краски, на буквы, на линии форм?..
Поэты на гребне холма, как койоты,
В бодлеровской падали ищут прокорм.
Койоты фактически те же шакалы.
Бодлеры фактически те же поэты.
А падаль фактически то, что упало:
Рассветы, гниющий труп кошки, рассветы…
Что в шуме дождя тяготеет к бумаге?
От капель упавших в душе что так сыро?
Безлунным пейзажем скользят логофаги,
В руинах верлено-рембовского мира.
В бескрайних, безумных равнинах фон Гёте
Их сгорблена тень, воровата улыбка,
Их мало волнуют кометы в полете,
Они ищут то, что случайно и зыбко.
Что смерть уже тронула влажной рукою,
Что жизнь еще вертит безмолвным предметом…
Я сам иногда подозрительно вою
На гребне холма. В ожиданье ответа…
Мой светлячок в руках дождливых лета,
Цикада нежная, звенящая в душе,
Я на обрыве, на краю сонета,
Изломанного разными клише.
Свеча моя в подсвечнике воздушном,
Твое тепло мне оплавляет мозг,
И кажется, что ничего не нужно.
Лишь пламя глаз твоих и губ печальных воск.
Всё сложится – пусть так или иначе,
Но камешек, сорвавшись в пустоту,
По склону слов запрыгает, поскачет
И превратится в сон или в звезду.
Небо вот-вот заплачет.
Облакам-то что, они – в пляс,
Я думаю о тебе, значит
Не могу без твоих глаз,
Без твоих васильковых, юных,
Поднимающих на крыло
Стаю чаек с моей дюны,
Оживающей тяжело
И песком уходящей в море,
В васильковую нежность волны,
В бесконечность в твоём взоре,
Где сокрыты мои сны.
Если дюну волна не примет,
Если столько песчинок зря…
Пусть на влажном песке застынет
Капля чёрного янтаря…
Когда ты взбежишь по трапу
Туда, откуда город
Не узнаваем по крапу
Домов и деревьев,
Я соберу целый ворох
Птичьих опавших перьев -
Пусть облетает лето...
Выцветшая бирюза…
Во что ты будешь одета,
Мне будет не видно из-за
Домов, взгромоздивших крыши
В бездонную вертикаль.
Ветром почти не дышит
День. Ничего не жаль
За то, чтоб легли счастлúво
Звёзды на твой маршрут.
Твоя неплакучая ива
Согнётся под тенью минут,
Когда ты взбежишь по трапу
Туда, где Питер
Неузнаваем по крапу
Мостов и палаццо.
В моём отчаянии литер
Долго будет смеяться
Твоя красота на солнце,
Когда ты взбежишь по трапу…
Теперь всё равно... Хочешь, я погребу?
Монетка во рту – кисловатый вкус меди,
И ветер бьёт в борт: бу-бу-бу...
Гуляет в ветвях. Жаль, в гости никто не приедет,
Никто не настроит гитару, всего две струны –
шестые – на грифе натянуты криво.
Гитару оставили, джинсы, футболку и сны.
Над Стиксом склоняется листьями ива,
Кукушкины слёзы в руке – онемевший пророк,
И капли дождя с горьким привкусом хны и абсента,
Всё глубже, всё шире под вёслами вечный поток,
И эхо над лесом: memento, memento, memento…
Ты не грусти – Париж уже не тот,
И Рим, и Лондон – вечные столицы...
Венеция... Венеция не в счёт,
Там призрак Бродского, вернувшийся из Ниццы,
Мелькнёт средь голубей невысоко
И скроется за куполом Сан Марко.
А Петербург... Не схваченный мазком,
Обиженно поднимет брови-арки.
Дожди и дожи... Может, к Рождеству
Махнуть куда-нибудь в полезный климат,
Уставшей кожей осязать листву,
В незимней роще в пригороде Рима.
Но на канале снова тает лёд,
Мольберт собакой жмётся у порога,
И я смотрю богам в открытый рот –
Там снег. Там много снега. Много.
Пусть в раковине кисть до лучших дней,
И лучших дней, наверно, не бывает,
Париж уже не тот, не вру, ей-ей,
Но только - никому. Никто не знает.
Я вечер пробую на вкус,
На запах, на прикосновенье.
Что так? Зима зимой…
Печальный куст
таит в себе волненье
обычного прощания с тобой.
Обычного прощания… Не надо,
Не надо говорить, что c’est la vie.
Душа подвержена распаду
Гораздо больше, чем любви.
Ешьте с ножа мою печень,
Раз уж орёл не жрёт.
Мне угостить вас нечем
Да и у вас полон рот
Яблок из сада будней –
Сочный, фруктовый хруст –
Здесь с каждым днём всё простудней...
Взгляд Громовержца пуст.
Словно не видит грязи,
Жадного дележа.
Как вам пионы в вазе?
Да ешьте вы так, с ножа!
Проще, без церемоний:
Над головой скала.
Здесь с каждым днём всё безмолвней –
Слышно, как тень орла
Медленно закрывает
Солнца цыплячий страх,
Слышно, как где-то лает
Цербер внизу, в горах,
Как одиноко воет
Ночью он и скулит.
Значит, в поле не воин
Тот, кто вчера убит.
Тот, кто прикован к утёсу,
Лишь облакам служа.
Не задавайте вопросов,
Ешьте печень с ножа.
Всё кончено. Последний звук упал
В копилку Космоса, минуя уши.
Симфония, как раненый финвал,
В агонии вздымается на суше.
В последний раз, изогнутым мостом –
Через стихию недовыраженья,
Уже не бьёт хвостом,
Без стона, без движенья.
Как будто в спину воткнутый гарпун –
Знак бесконечности природы.
И лишь из глаз, бездонных двух лагун
Вдруг скатятся две ноты. После коды.
Печальны кроны лип осенних,
Дождь проникает сквозь кору.
Недоцелованные тени
Уныло мёрзнут на ветру.
Их не заботит мысль о хлебе:
Они пришли послушать крик
Холодных стай, повисших в небе –
С материка на материк.
Нам всякой дряни всё больше и больше
made in Гонконг, сделано в Польше,
дроблено где-то средь кукурузы...
Кого выпускают российские ВУЗы?
Книги на финско-немецкой бумаге.
Лучше бы пиво возили из Праги,
А не из Польши – тряпки для пола.
Граждане, в этом – мало прикола.
Мне не хотелось бы слыть критиканом.
Мы в Индонезии купим стаканы.
Правда, фарфор там индонезийский.
Но ломоносовский... слишком уж близко!
Классно в Голландии варят варенье!
Вот что я думаю... Стихотворенья!
Вот где ещё не заполнена ниша.
Надо скорее расклеить афиши:
К нам приезжает поэт из-под Гааги
Пишет он на... туалетной бумаге!
Авангардист! Сколько скрыто презренья
К обществу в этих стихотвореньях.
Всех фарисеев нáголо, нáперо.
Где уж тут нашим Бродским и Гамперам,
Заполонили поэзию словом
Пушкины-Мышкины... Слово-оковы.
Главное что у поэта на флаге?
Правильно – маде! Сделано в Гааге!
Generated: 21.05.2012 at 1:02:17 by www.e-fetisov.ru (3580 hits).