Какого цвета
глаза у лета?
Синего, потому что море.
Зелёного, потому что травы.
Прозрачного, потому что ветер
за волосы твои спорит.
И птица кричит: «Куда вы?»
И небо опять ей ответит
дождём.
Всё на потом:
дела, заботы, забеги.
Потому что твои руки.
Потому что твои губы.
Потому что твоя ласка…
Потому что твоей неги
хватит на тысячу лет муки,
а потом всё равно – трубы:
а потом всё равно – сказка.
Какого цвета
глаза у лета?
Жёлтого, потому что пляжи.
Серого, потому что грозы.
Игривого, потому что ветер
на волосы твои ляжет,
окутает их запахом розы
и всё, что где-то видел на свете,
забудет.
Так неизменно будет.
Потому что твои ресницы,
потому что твои взгляды,
потому что твоё тело
дочитать до последней страницы.
Больше мне ничего не надо.
Остальное всё – дело
листопада,
когда лес ранен
ближе к осени, и довольно странен
тогда ряд вопросов на этой грани
любви.
Возьмём за точку отсчёта
Направленье полёта
Птичьих стай, когда-то
Проводивших лето
Близ нашего эшафота,
Переложим на привычные ноты,
Забыв, что это passato,
И, в общем, давно забыто
(Для нас-то это вендетта -
Враждуем с убогим бытом).
Цель - получить dolce vita,
Это почти как суббота:
То есть отдых после работы,
Постоянного чтенья санскрита.
А если кому-то охота -
Бах на пластинке компакта,
Важно не сбиться с такта.
Если завалишься в снег, то
Сразу найдёся некто,
Кто скажет, что точка отсчёта
Может быть иной, и суббота
Тоже есть отчасти passato.
И вряд ли найдётся нота,
В которой направленье полёта
Отразится хотя бы на йоту,
А, значит, и в итоге - зевота,
Бесцельное стремленье куда-то,
И лёкий аромат бергамота,
Не дающий ни вкуса, ни цвета
Чаю. Не наша забота.
Он конструирует лето.
Возьмём за точку отсчёта
Направленье полёта
Облаков. Их белая вата
Укрывала когда-то
Купола от света.
Теперь они где-то -
Уже не фигурки, а strata,
Так перисты, словно пернаты.
А в общем-то тоже passato,
Remoto
И прочая Лета...
Когда я перестану верить в огни
Самолёта, летящего в Гватемалу,
В этом буду виноват только я сам.
Извини,
Что так мало
Живу по твоим часам.
Я даже не знаю,
На борту ты сейчас или нет,
И кому ты машешь рукой –
Не видно из-за тумана.
Я ищу Гаваи
На картинах Мане,
С запрокинутой головой
Под тяжестью самообмана.
Помнишь, я говорил тебе о бесконечности галерей?
365 шагов от первой до последней картины...
Потом всё по кругу, прав был старик Галилей –
Мало места остаётся после рутины.
Я пишу тебе письма – в четверг перед дождём
И смотрю на дорогу через провалы кювета.
Она пахнет Бодлером и, покидая наш дом,
Тоже ведёт в Гватемалу и тоже теряется где-то.
Судьба… Как будто кто-то судит.
И присужденье третьих премий
навряд ли голову остудит
и поубавит озарений.
Пространство школьных коридоров
он мог бы променять на прерии
и блеск тяжёлых луидоров,
а позже — на доверие
князей и королей,
ведь в жизни каждого, ей-ей,
есть этот шанс:
сесть рано утром в дилижанс
и укатить, куда глаза…
Но «Муравей и стрекоза»
они читали в этот год.
Он объяснял, что всё придёт
и к муравью, и к стрекозе,
коль выбранной уже стезе
не изменять. Не изменил.
И та, которую любил,
однажды канула в апрель.
В тот день они с 9 «А»
читали Гоголя. «Шинель».
Судьба. Точнее, не судьба.
И в стопки разложив тетради
под подоконник у стола
он думал, что она ушла
чего… или кого-то ради.
И без конца пил чай с лимоном
и детям мысли исправлял:
там правил бал дух Покемона,
но шанс пока существовал.
Судьба… Как будто кто-то судит
и приговаривает к сроку.
Не Бог, не ангелы, не люди…
Одно всевидящее Око.
Года сожрало одиночество.
Он не завёл себе собаки,
и неуместным стало отчество,
и метким — прозвище «Акакий».
И утром, на крыльце у школы,
смотря в фарфоровое небо,
он невесомый и тяжёлый
мгновенье был. Мгновенье не был.
Когда на душе бардак,
как будто душа — чердак,
как будто весь старый хлам
свалили на зиму там,
как будто кровля течет,
как будто дела не в счёт,
как будто все реки вброд,
хотя ведь кругом — мосты.
Когда на душе коты
скребут по живому в крик,
когда важен каждый миг,
чтобы взлететь ввысь,
чтобы упасть вниз,
чтобы сказать «чиз»
и остаться на плёнке,
тогда я прячусь в ребёнке,
ломаю кулич из песка,
кручу остальным у виска
и жажду до боли соска
любви и тепла.
Одиночество неделимо,
неделимо ни с кем, ни на что.
Просто кто-то проходит мимо,
запахнувшись в своё пальто.
Одиночество неделимо
на секунды, часы, минуты,
мимо тихих развалин Рима
пролегают его маршруты.
Мимо тихих развалин Рима
в неизведанность пустоты.
Когда кто-то проходит мимо,
я всё думаю: это ты.
Одиночество неисчислимо
в листьях клёна, в порывах ветра,
когда кто-то проходит мимо,
до него не хватает метра.
До него не хватает шага,
до него не хватает крика,
когда рвётся листвы бумага,
не найдёшь больше места стыка.
Остаются лишь листья клёна,
римской цифрой ложась под ноги.
Из-под низкого капюшона
плохо видно изгибы дороги.
Плохо слышно, как дождь по веткам
Барабанит до темноты.
Одиночество - это клетка,
Вместо прутьев - часы, мосты
Между письмами и руками,
Одиночество - тяжкий крест.
Человек человеку камень.
Homo homini petrus est.
Я ничего не знаю о тебе,
кроме руки твоей прикосновенья.
Как птичка пальцы мёрзнут в кулаке,
дыханье их спасает от забвенья,
но ничего не скажет о тебе.
Я ничего не знаю о тебе,
кроме волос, взрывающих пространство,
но ночью нет тебя, и образ твой в резьбе
и в хрупкой статуэтке из фаянса.
Я ничего не знаю о тебе,
кроме улыбки губ полуоткрытых,
но это «А», в твоей головке «Б»,
а в сердце — продолженье алфавита.
Он ничего не скажет о тебе.
Я ничего не знаю о тебе,
кроме той лёгкой, неизменной дрожи,
с которой льнёт к моей руке
твоя шагреневая кожа.
Когда птицы собираются в стаи,
Выхожу на берег реки.
Чувствую будущий снег.
Остаюсь. Руки в карманах. Сваи -
Это то, что забито навек:
Ты. Ветер стучится в виски.
Напрасно само стремление в небо,
Оторванность от земли
Привлекательна, но бесполезна.
Казалось бы - выпей, закуси хлебом,
И вот она, твоя бездна,
Сделай шаг, не скули.
Долгие проводы - лишние перья,
Выпавшие из крыла,
Необходимые для полёта.
Просто выдохнув дверью,
Оставив пустоты,
Ты снова ушла.
Птичий крик. Эхо сразу теряется где-то:
Мы живём не в горах.
Пустыри поглощают все звуки.
Интересно, во что ты одета
И не мёрзнут ли милые руки
Не в моих одиноких руках?
Гитара без струн
не потому, что нет денег
просто луна
всё время не в той фазе
Я скажу тебе в одной фразе
каждый охотник желает знать,
где сидит фазан оставляю тебе
тебе и вправду идут эти цвета
особенно фиолет
просто в 25 лет
хочется выразить как
я люблю первый цветок
мать-и-мачехи между обломков асфальта
потому что конец зимы
потому что холмы
в какой-нибудь далёкой Шотландии
становятся ближе
и закатное солнце лижет
твои перчатки
словно преданный пёс
чуя близкую смерть
а мы пойдём на откос
посмотреть
на новую фазу луны
Не говори тех слов,
что отбросят меня назад -
В пространство между работой и сном.
Раньше я собирал перья орлов,
Потом голоса цикад.
Потом сам хотел быть орлом.
Теперь собираю мысли про чувства,
Чувства про встречи,
Встречи с ландшафтами разных стран...
И всё меньше люблю искусство.
Но усердно толкаю речи
В карман.
Как же так, ты скажешь, есть за и против,
Есть контра и про.
В конце концов, есть душа.
В моей печени что-то бродит.
Я сижу в бистро
И думаю, как ты хороша.
Как хозяйка холмов за рекой, где лето
так хмельно и ленно,
как последний мёд.
Я устал вращаться, как своя планета
Не в своей вселенной
Круглый год.
Говоришь, галактика входит в созвездие Рака.
Значит, зашла на последний круг,
Приближается к чёрной дыре.
Мой знак Зодиака
Выпал из рук,
лежит на ковре.
Приходи.
Обсудим весну две тысячи пятого года,
Футбольные матчи, влияние звёзд на цветы...
Что-то будет там впереди,
Кроме восхода.
Может быть, ты...
Спят два кита на моём мониторе,
В шахматы туч не играет ветер.
Чья-то рука на чужом заборе
Пишет странное слово «вечер».
Ты допоздна пропадаешь где-то.
Я до утра пью кефир на кухне,
Читаю рекламу во вчерашних газетах:
Все на курорт, там, дескать, ухнем.
В Турции шоппинг — везут дублёнки,
Во все века продавали шкуры.
На клёнах листья, как на клеёнке
Следы варенья. Свои цезуры
Расставит время, кефир на виски
На час заменит, потом обратно.
Как на Парнасе — стихи, сосиски —
Что тут полезно, то там приятно.
Белые ночи. Всё наизнанку:
Все неприкрыто как на прилавке
И уместимо в консервную банку.
Вместе с китами. В Лебяжьей канавке.
Ты допоздна пропадаешь где-то.
Я вспоминаю тебя с улыбкой.
Под покрывалом Изиды лето
Пахнет дождями… И чьей-то ошибкой.
Метафора ложится в руку
и выскользает из руки
как тень. Ни шороха, ни звука,
ни зги,
ни дальних стран, ни ветра в поле,
ни расписанья поездов
на юг, ни радости, ни боли,
ни нужных слов,
ни детских сказок, где картинки
весь мир - а буквы - ерунда,
ни счастья, чтоб твои ботинки
не уходили никуда.
I. О, интуиция в вопросах тишины,
когда слышны
лишь мысли о тебе,
и жёсткость верхней полки
не приближает к небу.
В словесной молотьбе
рождённые осколки
пристали к нёбу.
Не спится. Душно. Сломанность цитат,
не собранных в конструктор,
в паззл… Пат.
Мне некуда ходить, Инструктор.
II. О, интуиция в вопросах тишины,
хотя видны
все контуры соседей,
и губы их, плюющие слова.
Но мне со стороны
так ясно: едем
едва-едва.
Хоть времени запас
пока что есть:
часы стоят...
Все тот же пат…
Кругом слоны,
и Африка, и дюны —
единый ком.
Мы слишком юны,
чтобы ходить пешком.
III. О, интуиция в вопросах тишины,
когда слышны
все оклики цикад,
что умерли вчера при лунном свете
в пятнадцать ватт,
о лете
так ничего и не успев понять.
Быть может, тоже пат?..
Как знать…
Generated: 21.05.2012 at 0:58:12 by www.e-fetisov.ru (2499 hits).